Кроме того, в декабре 1923 года Берлин попросил советское правительство отозвать одного из сотрудников аппарата посольства, поскольку было установлено, что тот является военным агентом. Этот человек, под фамилией Петров, на самом деле был французским коммунистом, успешно втершимся в доверие высших военных кругов в Берлине. Согласно сообщениям полиции, он закупал в больших количествах оружие и боеприпасы для подготовки к революционной борьбе на баррикадах, оплачивая все это долларовыми чеками советского посольства. Граф Ранцау, кипя от негодования, предъявил Троцкому эти доклады; его возмущение не знало границ, когда Троцкий спокойно признался, что сам лично прикрепил Петрова к советскому посольству, потому что рассчитывал на неизбежность революции в Германии. А разве сам германский кабинет не объявил, что это, возможно, последнее буржуазное правительство в Германии? В любом случае, как коммунист, Троцкий чувствует свою обязанность быть готовым к такой возможности. В случае французской оккупации всей Германии, сказал Троцкий, задачей Петрова был бы подрыв дисциплины во французских войсках и обращение их в коммунистическую веру. В начале следующего года Петров был отозван из Берлина.

Очевидно, Чичерин рассматривал это дело как ужасный личный конфуз. В принципе ему хотелось бы стереть в нашей памяти дни «германского Октября» и вместо этого напомнить нам, что его правительство было первым, кто протестовал против оккупации Рура. Чичерин никогда не дал бы нам забыть, что именно декларация Советской России не позволила полякам вторгнуться в восточные провинции Германии. В начале декабря 1923 года он устроил обед в честь германского посла, на котором присутствовала вся коллегия Наркоминдела вместе с Крестинским и Радеком. Потом состоялась беседа в узком кругу между Чичериным, Ранцау и Радеком, которую открыл германский посол, призвав советское правительство открыто разорвать свои связи с политикой Третьего интернационала. Граф Брокдорф Ранцау подчеркнул опасность, угрожающую германо советским отношениям, если в самые трудные для Германии времена российские эмиссары занимались подготовкой мировой революции. Кроме того, заявил Ранцау, Германская коммунистическая партия не способна управлять страной; она только все разрушит и сдаст Германию французам. Разве сам Радек не заявлял год назад, что время для мировой революции еще не созрело? Раздраженный этим вызовом, Радек нагло заявил, что считает, что неспособность германских коммунистов управлять страной еще надо доказать, а буржуазные партии уже продемонстрировали свое политическое банкротство. Касаясь предложенной Ранцау декларации, Радек намекнул, что Коминтерн не управляется советским правительством и что в случае столкновения политических линий он займет сторону Интернационала и уйдет со своего поста в Центральном исполнительном комитете. В этом месте Чичерин попытался перевести разговор в более примирительный тон, высказавшись, что, действительно, чистая случайность в том, что Третий интернационал располагается в Москве. В конце концов, улыбнулся он, ни у кого же не хватит ума взвалить вину на Леопольда, короля бельгийцев, всего лишь потому, что Второй интернационал имел свою штаб квартиру в Брюсселе. К этому времени Радек успокоился и попробовал умиротворить Ранцау. Советское государство, заявил он, всегда будет знать, как сотрудничать с реакционным правительством в Германии. Он напомнил послу слова генерала фон Секта: «Мы должны жестко держать пальцы на горле коммунистов, но идти вместе с Советской Россией». «Мы готовы идти с ним», – сказал Радек, а Чичерин добавил: «Вы хорошо знаете, что Муссолини – наш лучший друг». Какие же отчаянные попытки предпринимались, чтобы залатать трещины в «общей» германо советской судьбе! И все же страхи, порожденные событиями октября 1923 года, так никогда и не исчезли.

Тот факт, что граф Ранцау продолжал тем не менее развивать свои контакты с Радеком и что мои с ним отношения также оставались неомраченными, типичен для всей природы германо советских отношений тех лет и для особого положения Радека.

В октябре 1923 года на изменение в советской политике указывали многие признаки. Сейчас Москва, вероятно, трудилась во имя исключительно коммунистической революции в Германии, отказавшись от попыток добиться чего то на национальном большевистском фронте против буржуазии. Усилился тайный поток российских эмиссаров в Германию; Берлин встревоженно просил посольство следить за этим. Германскую полицию особенно беспокоило место нахождения Радека; еще в мае она просила нас не давать ему еще одну визу.

10 октября две германские провинции сформировали правительства левой коалиции, в которых социал демократы и коммунисты поделили между собой министерские посты. В тот день берлинский орган коммунистической партии газета «Роте фане» напечатала письмо Сталина к одному из германских коммунистических лидеров. «Дорогой товарищ Тальгеймер, – начиналось письмо, – грядущая революция в Германии – самое важное событие наших дней. Победа революции в Германии будет иметь для пролетариата Европы и Америки даже еще большее значение, чем победа российской революции шесть лет назад. Победа германского пролетария, несомненно, переместит центр мировой революции из Москвы в Берлин…» Но социалистические правительства Саксонии и Тюрингии, хотя и были созданы строго конституционным путем, были разгромлены несколько дней спустя, когда президент Эберт ввел в Центральную Германию армейские части для установления временного военного правления. Последняя изолированная попытка оживить пролетарскую революцию – Гамбургское восстание, начавшееся 28 октября, – была подавлена за несколько дней.

Крушение «Германской Октябрьской революции» более, чем любое иное событие, определило последующую историю мирового коммунизма и стратегию Третьего интернационала. В рядах Российской коммунистической партии оно вызвало серьезные разногласия с политикой и открытые персональные столкновения; это было одной из непосредственных причин вспышки вражды между Сталиным и Троцким, и оно дало Сталину возможность разработать его теорию «построения социализма в отдельно взятой стране». В московских отношениях с Германией оно привело к определенному возврату к политике дружбы в духе Рапалло с буржуазным правительством в Берлине. В этом смысле политика Чичерина одержала полную победу. Тем не менее появилась напряженность в германо советской «общей судьбе». К концу декабря некоторые документы, опубликованные Рут Фишер (1895–1961, германская коммунистка, в числе лидеров ультралевой фракции в КПГ в 1920 х годах. – Ред.), позволили бегло ознакомиться с тем, до какой степени российские эмиссары участвовали в попытках коммунистического восстания. Пятнадцать месяцев спустя один из основных российских организаторов коммунистического военного аппарата Скоблевский был публично судим Верховным судом в Лейпциге42.

План явился остроумной попыткой связать пролетарский социализм с национальными чувствами, которые в то время пробудились в Германии, и под одним и тем же символом предпринималась попытка совместить интересы советской безопасности с интересами мирового коммунизма.

Похоже, Москва поначалу рассматривала рурские события главным образом как угрозу своей собственной безопасности. «Рурская авантюра, – писал Чичерин с явной обеспокоенностью, – повергла в шок политическую и экономическую жизнь всей Европы и тем самым причинила огромный вред советским республикам, которые нуждаются в экономических отношениях с другими странами»40.

Карл Радек был даже еще более откровенен. В опубликованной 31 августа в «Известиях» статье под названием «Руки прочь от Германии» он писал: «Если капиталистам Антанты удастся разорвать Германию на куски и установить свою власть за счет побежденного трудового народа, это представит величайшую опасность для Советской России». И действительно, тотальная оккупация Германии французскими войсками стала бы прямой угрозой западным границам Советской России. Это, в конце концов, было необходимо предотвратить. Пока буржуазное правое правительство в Берлине перечило Франции, Москва оказывала ему свою поддержку. Только когда кабинет Вильгельма Куно уступил место правительству Густава Штреземана (свидетельство тому, что сопротивление Берлина слабеет), Кремль стал искать другие пути. Некоторые лидеры, вероятно, добивались подготовки пролетарской революции. Но похоже, в Москве в летние месяцы превалировало мнение, что коммунистическое восстание в Германии, если даже оно и осуществимо, только накличет несчастье, потому что Пуанкаре (Раймон Пуанкаре (1860–1939), крупный политический деятель, в 1913–1920 годах президент Франции, в 1922–1924 и 1926–1929 годах глава правительства. – Ред.) немедленно использует его как повод для дальнейших репрессивных мер против Германии. Как сказал Радек в конфиденциальной беседе с одним из моих коллег: «В случае радикальных потрясений в Германии России придется ожидать появления французских войск на берегах Березины. Поэтому мы, коммунисты, заинтересованы в политической и экономической стабильности Германии. Теоретически германский коммунистический режим был бы крайне желателен, но он будет тут же сокрушен Францией. Я уже говорил моим товарищам в Германии, – завершил беседу Радек, – что они совершат величайшую ошибку, если позволят разбить себя в случае нападения, и что они должны защищать свою страну до последнего дыхания». И он произнес трогательные слова об общей судьбе Германии и России.

Но если Радек был столь пессимистичен в отношении шансов германской пролетарской революции, а также если учесть попытки Штреземана вести примирительную политику «исполнения», что же можно было сделать, чтобы не дать французам тронуть Германию? Решением Радека был план завлечения широчайших слоев германского населения в национальное большевистское восстание, направленное одновременно и против французского вторжения, и против германской буржуазии, которая, казалось, была готова договориться с Западом. Радек хотел воспользоваться не только недовольством пролетариата, но также и возмущенными патриотическими чувствами фермера, студента, мелкого дельца – одним словом, всех мелкобуржуазных элементов, которых можно было поднять лозунгами национализма. Он намеревался создать союз между всеми крайне правыми врагами республики, этим «фашистским сбродом», против которого рядовые члены партии вели кровавую партизанскую войну. Для этой цели он хотел убедить крайне правых, что национальная борьба Германии за отмщение Версаля никогда не будет успешной без энергичного участия пролетариата. Таким образом, в конце лета, пока Чичерин, Каменев и Рыков на публике все еще заявляли, что Москва поддерживает правительство Штреземана, Радек придерживался мнения, что близится национальная коммунистическая революция и ее надо поддержать41.

И все же меньше чем через пять месяцев Карл Радек в «Правде» от 24 ноября 1922 года утверждал, что немецкая буржуазия готовится к «белой диктатуре», и советовал германским рабочим начать открытую революционную борьбу. Эта быстрая смена музыки показательна в свете дилеммы, с которой столкнулась коммунистическая Россия, когда обострился кризис в Германии.

В Москве мы узнали об этой дилемме, когда русскоязычная газета «Жизнь» сообщила 1 сентября 1922 года, что Совет народных комиссаров неделю назад обсуждал, что делать в случае захвата Рура Францией, который ожидался в любой момент в середине года. Утверждалось, что Радек и Карахан выдвинули предложение, по которому Советская Россия должна быть готовой прийти на помощь Германии, если Рур будет оккупирован Францией. Знаменитый глава ЧК Дзержинский и нарком юстиции Курский, согласно газете, выступили против этого предложения, аргументируя свою позицию тем, что французская оккупация породит такие беспорядки, которые дадут начало коммунистической революции. Москва, якобы утверждали они, должна подождать, пока к власти в Германии не придут коммунисты; только тогда Красная армия должна пройти через Литву и Польшу и атаковать французов в Германии. В этом месте, продолжала газета, Троцкий высказался в поддержку Радека и Карахана; Россия не может себе позволить дожидаться коммунистической революции в Германии; вместо этого в ее интересах было бы оказать поддержку существующему германскому правительству. Ибо, угрожая Германии, Франция представляет собой прямую угрозу Советскому государству. «Мнение Троцкого и Радека превалировало», – заключает газета.

У меня не было способа установить, насколько это сообщение было основано на фактах. Тем не менее, состоялось это совещание или нет, верно то, что в последние месяцы 1922 года Москва предпринимала большие усилия, чтобы заверить нас в своей поддержке в случае оккупации Рура. 22 декабря Троцкий сам приехал к Ранцау и пообещал, что Россия вмешается, если в случае вторжения в Рур Польша одновременно попытается оккупировать Силезию. После того как французские и бельгийские войска действительно вошли в Рурский бассейн, советское правительство немедленно выразило открытый протест против этого акта, и многие ведущие советские государственные деятели заверили нас в поддержке их страной. «Главное положение в нашей внешнеполитической платформе, – заявил тогда Чичерин Ранцау, – культивировать с Германией более добросердечные отношения, чем с любой другой страной». И все таки были свидетельства тому, что в этом конфликте Москва не безоговорочно заняла германскую сторону. В редакционной статье в официальном правительственном органе ««Известия» от 14 марта 1923 года заявлялось, что Россия страстно желает установить нормальные отношения с Францией. Что касается событий в Руре, газета заняла беспристрастную позицию. Все это, утверждалось в газете, эпизод в распаде капитализма, происходящем перед советскими глазами; и это не вынудит Россию занять чью то сторону. Более тревожной, чем флирт с Францией, была новость, полученная из Германии, о том, что российские коммунистические агенты неуклонно наращивают там свою деятельность. Не придерживался ли Кремль двуличной политики открытой поддержки буржуазного правительства и тайного разжигания пролетарской революции?

Со своей стороны, изолированные от событий, происходящих в родной стране, зависевшие от депеш из Берлина, мы были в то время полностью убеждены в двуличной политике Кремля. Но подготавливалась не простая пролетарская коммунистическая революция. Вместо этого московские эмиссары в то время планировали «национальное большевистское» восстание, которое было направлено как против французской оккупации, так и против германской буржуазии.

Ненависть российских коммунистов к правым социалистам, а к Германской социал демократической партии в особенности, является одним из наиболее важных факторов, формировавших отношения между Советской Россией и буржуазной Германией. Эта ненависть была намного глубже и ожесточенней, чем в отношении российских коммунистов к буржуазии или феодальной реакции; там было больше похожего на здоровый, нормальный антагонизм. Коммунизм предвидел и ожидал это как неизбежный классовый антагонизм с капиталистическим способом производства, а поэтому этот антагонизм настолько воспринимался как должное, что могли возникать чуть ли не сердечные отношения – как между естественными врагами, которые все таки уважают друг друга и временами заключают соглашения и придерживаются их. Куда труднее для коммунистов было иметь какие либо дела с правыми социалистами, и коммунисты считали совершенно невозможным испытывать к социалистам какое либо уважение. Антипатия социалистов к занятиям революцией рассматривалась как отклонение от ожидаемой нормы, как грязное и отвратительное извращение. Вражда с капиталистами была ««нормальной» и имела объяснение; вражда же с социалистами имела морально нравственный характер. Реакционеров и буржуазные партии можно было использовать как партнеров во временных альянсах, социал демократов можно было лишь уничтожить как политическую силу.

Эти чувства были взаимными, поэтому, хотя правые партии в Германии и заявляли, что обладают фактической монополией на патриотизм и антикоммунизм, ни одна политическая группа не была более постоянной в своей оппозиции Москве, чем СПГ (Социалистическая партия Германии). Эта оппозиция выражалась не только во внутренних делах, где союзов с коммунистами почти неизбежно остерегались, но также, в равной степени, предпочтении Запада во внешней политике. Неудивительно, что Кремль упорно стремился воспрепятствовать созданию в Германии социалистического правительства, за чем с удовлетворением наблюдали некоторые люди из персонала посольства. В ретроспективе выглядит действительно примечательным, что Чичерин и Литвинов могли открыто обсуждать с германскими дипломатами желательность недопущения СПГ к власти. И только советские нападки на Фридриха Эберта, который, в конце концов, был президентом, вызвали протесты со стороны посольства.

Если отношение Кремля к германским социалистам было негативным, его оценка партий правого толка была весьма противоречивой. С одной стороны, коммунисты предпочитали социалистам людей вроде Ранцау и фон Секта, потому что последние работали на германский альянс с Советской Россией. Но эти люди были также представителями правящих классов, они не скрывали своей ненависти к социализму в любой его форме; наконец, их следовало опасаться как контрреволюционеров. По этой причине готовность Кремля заключить договор с консерваторами время от времени уступала место прямо противоположному чувству – сильному страху перед реакцией. В такие времена коммунисты откладывали в сторону свое глубокое отвращение к социал демократии и искали с ней союза.

Например, плачевное крушение коммунистических мятежей, разразившихся в Германии в начале 1921 года, продемонстрировало слабость влияния, которое оказывала Германская коммунистическая партия на немецких рабочих, и силу правящих классов. Умеренные в рядах партии воспользовались моментом досады и разочарования, чтобы вырвать штурвал из рук ее радикального крыла; и хотя Коммунистический интернационал громогласно обвинял германских социалистов в том, что они помогали буржуазии и генералам вернуться к власти, он провозгласил необходимость широкого фронта всего пролетариата в борьбе против правой угрозы. Ради спасения республики большевики искали сотрудничества со всеми элементами рабочего класса и объявили о своей готовности пойти на компромисс с правыми социалистами. А когда последние, в свою очередь, выказали тенденцию готовности компромисса с буржуазными партиями, Исполком Коминтерна завопил: ««Немецкие рабочие! Не допустите крушения Объединенного фронта!»39

В политическом смысле Ленин и его товарищи были совершенно правы, когда неудачу коммунизма в Германии приписывали социал демократам. Ибо с самого начала распада кайзеровского режима германские социалисты не избегали никаких средств в борьбе с левой опасностью; если коммунизм был разбит в Германии, в этом главным образом заслуга Эберта, Носке, Шейдемана и других правых социалистических лидеров. Конечно, эти люди не избежали упорного сопротивления против их временных альянсов со старыми правящими классами; и какое то время Москва энергично стремилась эксплуатировать сопротивление со стороны больших групп рабочего класса. Летом 1920 года для участия в работе II конгресса Коминтерна была приглашена Независимая социалистическая партия, и в Москве появились четыре ее руководителя, предоставляя мне шанс встретиться с ними. Во время их пребывания я изо всех сил старался ознакомить их с реальной ситуацией в России, какой я ее видел, и дать им сведения о слабеющей популярности коммунистического режима даже среди русского рабочего населения. Вместе с Дитманом, Криспьеном, Даумигом и Коненом мы совершили поездку в город Коломну, что примерно в 100 километрах к юго востоку от Москвы, чтобы посетить большой машиностроительный завод, где недостатки большевистского эксперимента в области промышленности можно было наглядно продемонстрировать. Я выяснил, что первые двое предрасположены разделить мои взгляды, но остальных убедить не смог. (Конен впоследствии вступил в Германскую коммунистическую партию и сегодня является членом СЕД – Социалистической единой партии. В конце того года на съезде в Галле произошел раскол Независимой социалистической партии; ее левое крыло вступило в Коминтерн, а правое крыло постепенно вернулось в Социал демократическую партию. Коминтерн послал на этот конгресс своего красноречивого руководителя Зиновьева (Радомысльский (1883–1936), в 1917–1919 годах вместе с Урицким и другими уничтожил тысячи безвинных людей в Петрограде, расстрелян в ходе ликвидации «ленинской гвардии». – Ред.), чтобы использовать его искусство убеждения. Одним из его главных соперников в Галле оказался Дитман, который бросил на чашу весов свой опыт и свои наблюдения, которые он накопил в Москве, и тем самым не позволил «независимым» объединиться с коммунистами. Из за своих действий в Галле Зиновьев вместе с Лозовским (Соломон Абрамович Дридзо (1878–1952), расстрелян. – Ред.) был выслан из Германии. (Зиновьев приехал по экстренному разрешению Берлина, выданному из предположения, что лучше всего будет дать возможность представителям Советской России высказаться. Очевидно, германские власти изменили свою точку зрения, увидев его на трибуне как оратора.) Вскоре после этого я слышал и видел, как он произносил свою четырехчасовую речь о своих впечатлениях от этих событий, в которой гневно клеймил Дитмана и ему подобных как предателей дела германского и международного пролетариата.

Зиновьев был одним из самых блестящих ораторов, которые были у партии в России. Его страстная манера речи, его яркое, живое описание и блестящее ораторское искусство не только захватывали внимание аудитории, но и удерживали часами до конца выступления Зиновьева. Однако сердце и вера масс были не с ним, потому что в принципе Зиновьев был не более чем честолюбивым и эгоистичным демагогом. И народ быстро заметил, что образ его жизни был каким угодно, но не пролетарским. Временами поведение Зиновьева было по настоящему вызывающим. Помню, например, один инцидент лета 1921 года, когда отправление поезда, в котором я ехал из Петрограда в Москву, по приказу Зиновьева было задержано на два часа просто потому, что расписание было для него неудобно, а два вагона, забитые битком пассажирами, были отцеплены, потому что Зиновьев настаивал на том, чтобы его тяжелый вагон салон был прицеплен к этому поезду.

Зиновьев, вероятно, не обратил никакого внимания на то, что после того, как мы приехали в Москву, его вагон на длительное время блокировал пути, потому что он не закончил свой утренний туалет и не проявлял желания покинуть вагон. Наглая манера, с которой он показался в открытом окне вагона в крикливой пижаме, в те годы была особенно вызывающей.

Мы в германском посольстве часто пытались довести до наших коллег в Берлине понимание сравнительной маловажности Наркоминдела. К большому и острому неудовольствию Чичерина, его роль часто сводилась до выполнения обязанностей пресс атташе и «мальчика для битья» для Центрального комитета или даже для ГПУ. Его комиссариат выполнял роль органа по связям с общественностью, куда зарубежные правительства могли обращаться в поисках компенсации за оскорбительные действия Кремля. Комиссариат хотел бы заниматься амбициозной и разумной мировой политикой, но был низведен до уровня голоса, который объявляет и защищает, но сам редко творит внешнюю политику. Настоящие решения принимались Центральным комитетом коммунистической партии либо политбюро. Только на этом уровне можно было предпринимать попытки координировать советскую политику в целом и озвучивать единую линию, складывающуюся из партийных распрей, международных соображений, внутренних проблем и устремлений мировой революции.

Эта борьба между главными силами в советском обществе и способ, которым она лишила НКИД функций формирования политики, стали очень очевидны для нас в 1923 году, в этот, возможно, самый захватывающий и критический период в германо советских отношениях. Это был последний год послевоенного периода, времени, когда стрельба прекратилась и были подписаны мирные договоры, но с огромным ожесточением продолжала вестись война на политическом фронте, когда в отношениях между Германией и Францией все еще имела огромное значение проблема репараций. Равным образом продолжала порождать отголоски своей первоначальной цепной реакции и революция 1917 года, хотя в ретроспективе мы уже можем сказать, что после 1918 года волна пролетарских революций постепенно шла на убыль. В этот период Европа платила тяжелую цену за прошедшую войну и бушевала неистовая классовая борьба, которой предстояло решить, как следует распределить бремя жертв. В Центральной Европе и в других местах даже после подписания мирных договоров продолжало существовать состояние близкое к войне, а в ряде стран господствовало положение близкое к революционному или гражданской войне. Эта ситуация достигла критической точки в январе 1923 года, когда французские и бельгийские войска оккупировали жизненно важный район Рурского бассейна, это сердце индустриальной Германии, и изолировали его от остальной части страны. Трудности, нехватки и унижения, обрушившиеся на плечи нации, довели экономический и политический кризис в Германии до крайней степени. Дело выглядело так, будто война могла вспыхнуть вновь, на этот раз для того, чтобы нанести смертельный удар Германской республике; и тут впервые с весны 1921 года Кремль, похоже, поверил в реальную возможность большевистской революции в Германии.

Отношение Москвы к Германии характеризовалось договором в Рапалло, соглашением, заключенным с буржуазным правительством и направленным против держав победительниц, исходя из предположения, что, как однажды выразился Чичерин, Советской России значительно легче поддерживать отношения с угнетенной нацией, чем с победителями. «Правительство угнетенного класса, – сказал он, – конечно, имеет меньше поводов к ссоре с правительствами угнетенных народов. И это вполне естественно, что мы захотели иметь добрососедские отношения с государством, которое не желает ни угнетать, ни эксплуатировать Советскую Россию». Но до конца 1923 года Германия была в такой же степени надеждой и фокусом интересов и устремлений для Коммунистического интернационала. Здесь были сосредоточены величайшие надежды российских коммунистов на поддержку революции. Правда, ко времени оккупации Рура эти ожидания были в немалой степени утрачены; но они еще не угасли до конца. Революция ноября1918 года не внесла каких либо ощутимых перемен в классовую структуру в Германии, а скоротечная Баварская Советская Республика (в апреле 1919 года. – Ред.) на поверку оказалась жалкой авантюрой. Так или иначе, германский пролетариат не оправдал традиционных ожиданий, возлагавшихся на него коммунистами. Однако в силу особенностей своего мышления Ленин не мог открыто признать этот печальный факт. Вместо того чтобы порицать германский пролетариат как класс, не склонный к революции, российские коммунисты возложили вину на его руководство – социал демократическую партию. Это было можно сделать тем более легко, что в январе 1919 года после подавленного восстания «Спартака» были убиты два выдающихся революционных лидера в Германии – Карл Либкнехт и Роза Люксембург.